КОММЕНТАРИИ РАВ. ШАУЛЬ — АЙЗЕКА АНДРУЩАКА К ГЛАВЕ ТОРЫ «РЕЭ» ( изучение главы с 13 августа/21 ава)

Недельный раздел «Реэ» начинается со слов «Смотри, я полагаю пред вами сегодня благословение и проклятие». Это наш, высокодуховный еврейский аналог их  общеевропейского и крайне невнятного с идеологической точки зрения «Я помню чудное мгновенье»: первые строки, которые приходят в голову, когда требуется процитировать первоисточник.

Очень красивые и очень верные слова.

Но, как известно, из всех видов искусств важнейшим для нас является кулинарное. Тут и спорить не о чем. Поэтому, вместо (?) космических благословений и проклятий, предлагаю поговорить о заповеди «Не ешь ничего отвратительного» (Дварим, 14:3). Как их понимать? То есть лично мне очевидно, что это запрет употреблять в пищу овсяную кашу и морковный сок. А какой-нибудь мой коллега в РСФСР искренне уверен, что это — о западных продуктах, подпадающих под спасительные антисанкции: польские яблоки, итальянский сыр, голландские тюльпаны. А спроси Ишая Шлисселя, так он объяснит, что сказано «ничего отвратительного», а не просто «отвратительного», чтобы добавить в список запретного гомосексуалистов, ибо о гомосексуализме сказано «отвратительно это» («мерзость-шмерзость» и, тем более, «гнусность»-«шмусность»- это все дурные игры в «литературный русский язык во всем его богатстве и никому не нужном разнообразии» — там «тоава», через айн, и тут «тоава», с какого переляку (украинизм?!!) переводить по разному????? Что за тоава такая художественная?). А почему сказано «не ешь»? — продолжит воображаемый мой Шлиссель — потому, что есть нельзя, а ножиком тыкать можно!

Но это все — какие-то субъективные толкования. А нам бы что-нибудь объективное.

Где искать объективное толкование прямого смысла слов Пятикнижия? Правильно, у Раши! Потому, что, как я давно уже не упоминал, а надо бы, Хумаш без Раши — деньги на ветер.

Раши пишет: «Все то, что Я определил тебе как отвратительное, [например], если человек [умышленно] повреждает ухо первородного [скота, тем самым делая животное непригодным для жертвоприношения], чтобы забить его в «стране» [т. е. вне Иерусалима]. Это определено тебе как отвратительное [как сказано:] «… никакого увечья не будет на нем» (Ваикра, 22:21). Здесь [Писание] учит, что нельзя забить и есть [такое животное, под предлогом умышленно нанесенного ему] этого увечья. [Если человек] варил мясо с молоком, это также определено тебе отвратительным (см. Шмот, 23:19; 34:26; Даварим, 14:21); здесь же дается предостережение [не] есть такое».

Вот так! Оказывается, «отвратительное» — это, в данном случае,отвратительное Всевышнему, а не нам. Определенное Им в отвратительное нам.

А если конкретнее, то речь идет, судя по словам Ращи, о чем то, ставшиv отвратительным ввиду того, что мы сделали с ним нечто отвратительное и делающее отвратительным: ковырялись в ухе первородного теленка, варили козленка в молоке матери первородного теленка и т. п.

Эта позиция Ращи очень, очень, очень интересна. Дело в том, что, на первый взгляд, напрашивается совсем другая (предпочтенная большинством остальных комментаторов Писания, занимающихся анализом прямого смысла его слов, т. н. «пшатников») версия. Дело в том, что стих «Не ешь ничего отвратительного» предшествует длинному и подробному списку дозволенных к употреблению в пищу творений и запрещенных к употреблению тваррррррррей. Поэтому почти всем представляется логичным, что «Не ешь ничего отвратительного» — это введение, так сказать, в тему, дозволенной и запретной фауны. Но Раши, как мы видим,такой вариант не глянется.

Причина, вроде бы, понятна. Еще в  трактате Псахим (24б) прямым языком было сказано, что там где можно дать стиху толковое толкование (вот вам «литературный русский»!!! Вот вам!!!), не стоит сводить его содержание к дублированию запретов. Да и предписаний. Вот Ращи и не хочет такой красивый запрет превращать в бессодержательную присказку к сказке, которая впереди.

Поэтому Раши предлагает свой вариант объяснения: речь идет об отдельном, нигде больше не упоминаемом запрете есть «то, что определено запретным». И подчеркивает: «[Здесь Писание] учит, что нельзя забить и есть и т.д.»: «здесь учит»!!! В этом стихе!

Очень здорово, в целом. Но, по частностям, кое-какие вопросы остаются.

Например. Зачем Раши сводить всю историю с пораненным телячьим ухом к «первородному животному» (а чем плохо «первенец скота»? По моему, все богатство русского языка направлено на создание путаницы: речь идет о том же самом другими словами, или уже о чем то другом?). Он же сам цитирует Писание: «никакого увечья не будет на нем»!!! А там речь вообще не о первенцах скота, а  жертвенных животных (конкретно — мирных жертвах)!!! Зачем, спрашивается, Раши сводить все к одному, очень специфическому сценарию, да еще и не имеющему отношения к теме стиха: именно поврежденное ухо именно первенца скота? Почему бы не предложить вариант попроще. Типа, «например, нанёсший увечье жертвенному животному»?

Это тем более странно с учетом того, что в Сифри, являющемся очевидным первоисточником слов Раши, приводятся ДВА мнения: р.Элиэзера (про ухо и первенца скота) и «других» (про любое увечье, делающее жертвенное животное негодным для приношения).

Комментаторы объясняют, что по мнению «других», первенец скота с поврежденным ухом не подпадает под запрет, потому, что первенец скота не нуждается в выкупе, для того, чтобы стать дозволенным для употребления в пищу (в случае нанесения увечья).

У р.Элиэзера проблем с версией других нет.

Получается, что выбирая их версию мы в спор не лезем, а, вот, выбирая версия р.Элиэзера — влезаем двумя ногами сразу. Зачем это Раши: вписываться за р.Элиэзера против «других»? Если выбирая вариант «других» он с р.Элиэзером вообще не спорит.

А можно же вообще обойти эту историю, ограничившись вторым примером, про мясо, сваренное в молоке!

 Кроме этих принципиальных вопросов, есть, как водится, и технические.

Раши предельно лаконичен и предметен. А тут создается впечатление, что он добавляет массу лишнего.

Первое. Он пишет «чтобы забить его в «стране»». Какая нам разница до того, где собираются забивать покалеченное животное? Если оно УЖЕ покалечено, то о чем еще говорить? Сказано же (и цитировано самим Раши): «никакого увечья не будет на нем». Причем тут место забоя?

Второе. «Здесь [Писание] учит, что нельзя забить и есть». Зачем упоминать забой? А то мы не знаем, что не забьешь — не поешь, чтобы там ни было?

Третье. «Здесь [Писание] учит, что нельзя забить и есть [такое животное, под предлогом умышленно нанесенного ему] этого увечья». «Это увечье»? Т.е. если после нанесения ЭТОГО увечья появляется какое-то другое, дополнительное, то животное возвращается быть доступным в пищу?

Что, спрашивается, в словах стиха заставляет Раши полагать, что нанесение второго увечья лишает ушастого первенца статуса «отвратительного?

И даже если что-то, заставляющее утверждать нечто подобное есть, зачем Раши лезть в эту тему? Он, как мы помним, специализируется на объяснении ПРЯМОГО СМЫСЛА слов Писания, а не на ѓалахических обзорах? Что история о повторном увечье может добавить к пониманию слов «Не ешь ничего отвратительного»?

И это мы задали вопросы только касательно первого примера. Теперь второй. Про мясо, сваренное молоке: «[Если человек] варил мясо с молоком, это также определено тебе отвратительным; здесь же изложен запрет есть такое».

Начнем с общеизвестного. Раши не раз (а два) писал о том, что мясо сваренное в молоке запрещено потому, что запрет варить первое во втором приводится в Пятикнижии три раза: один раз, чтобы запретить варку, второй, чтобы употребление в пищу, а третий — извлечение из сваренного любой пользы.

Так зачем же нужно запрещать тут то, что уже запрещено в другом стихе?

В Талмуде (Хулин, 115), являющемся первоисточником этой части комментария Раши, тоже два мнения: согласно одному  запрет на употребление в пищу мяса, сваренного в молоке, учится из слов «Не ешь ничего отвратительного». А согласно второму — из троекратного упоминания запрета «не вари козленка в молоке матери».

Раши уже приводил (дважды!) как верную, с точки зрения прямого смысла слов Писания, версию с тремя упоминаниями. Так что происходит тут? Он спорит сам с собой? В Талмуде версии приводятся, как противопоставляемые друг другу. Значит обеих придерживаться не получится. Нужно выбирать. В чем же выбор Раши?

Некоторые комментаторы Раши пытаются объяснить все тем, что, мол,поскольку «Не ешь ничего отвратительного» — запрет неконкретный, то за его нарушение не полагается физическое наказание. Поэтому нужен дополнительный запрет («не вари»), чтобы было за что лупцевать нарушителя.

Красивая версия, но только РАШИ нигде не упоминает правило про неконкретные запреты. С чего нам, в таком случае, допускать, что он строит на нем свой комментарий. Странно это как-то, мягко говоря.

Допустить, что «не ешь ничего отвратительного», применительно к истории с мясно-молочным, это только добавочный, дублирующий запрет? Это объяснило бы, почему про первую историю (с поврежденным ухом) Раши пишет «здесь учит», а о о нашей (мясо, вареное в молоке) — «здесь же дается предостережение». То есть учат об этом где-то в другом месте. Вроде сходится? Но мы же договорились еще в первой серии, что вся идея Раши в том, чтобы найти стиху объяснение, ЛУЧШЕЕ, чем про дублирующий запрет. Так что этот номер у нас не пройдет.

Значит будем искать другое объяснение.

Что, вообще, в словах «Не ешь ничего отвратительного» заставляет Раши пускаться в комментарии? Что там непонятно?

Еще раз. « Не ешь ничего отвратительного». Если оно, по определению, «отвратительное» (что бы это ни значило), то и коню понятно, что нечего его есть! Зачем это как-то особо запрещать? Кому придет в голову есть отвратительное..кроме пижонов, азиатов, африканцев и скандинавов (список неполный)?

Очевидно, что речь идет о некоем специфическом виде «отвратительного». Таком, что если бы Тора нам его не «определила в отвратительные»,, мы бы сами его отвратительным не сочти и съели бы за милую душу!!

Иными словами, речь идет о том, что запрещено не само по себе («объективно»), а только в силу совершенного нами действия (нашего «субъективного» вмешательства).Отсюда и формулировка «определил ТЕБЕ как отвратительное».

«Тебе», из-за содеянного тобой, определяю тебе в отвратительное, вот и не ешь теперь.

Отсюда и специфика примеров.

Увечные жертвенные животные запрещены к употреблению в пищу («отвратительны») — пока не будут выкуплены — сами по себе. Не наш случай. А вот первенец скота, вообще то дозволенный к употреблению без всяких выкупов. И ЕДИНСТВЕННОЕ, что делает его запрещенным — то, что мы (нехорошо, конечно, на себе показывать) полезли в ухо бычка со своими режущими и колющими инструментами. Т.е. «отвратность» — в нашем действии, а не в самом «объекте».

Поэтому нужен пример именно с царапиной на ухе. В этом случае очевидно, что дело не в «увечье» в полном смысле слова. Так — косметическая ерунда. И тем не менее, само то, что царапина была нанесена и была нанесена преднамеренно превращает первородного бычка в «отвратительное», недозволенное к употреблению.

Поэтому важно упомянуть, что царапина наносится с намерением забить его вне Храма, чтобы съесть. Мы могли бы подумать, что отвратительным бычка делает то, что ему были причинены «страдания». Поэтому Раши подчеркивает: да какие там страдания? Его даже забить можно, чтобы съесть!!! Что уж там царапина, как средство подвести бычка под забой? А дело в том, что не в объеме причиненных страданий дело. А сугубо в том, что человек нарушает запрет. Других причин для отвращения нет!!!

В том же духе объясняются и слова «Здесь [Писание] учит, что нельзя забить и есть [такое животное, под предлогом умышленно нанесенного ему] этого увечья».

Поскольку все дело в поступке конкретного человека, то и запрет касается только того конкретного хмыря, который вопреки запрету намеренно поцарапал бычку ушко. Ведь объективно то бычок не отвратителен. Это не бычок, это мы, как говорится. Так что вся проблема в нас.

И, соответственно, поэтому «нельзя забить и есть»: тому, кто собирался забить и есть и ради этого оцарапал ухо — тому и запрещено. А остальным — ради Б-га. Отвратительность то — субъективная.

Ну а про «ЭТО увечье» можно, наверное, и не объяснять. Поскольку вся отвратительность бычка была связана с нашими манипуляциями с его ухом, а так то он хоть куда, то появление дополнительного увечья возвращает его в наши объятия и на наши вертелы: та царапина утратила свое субъективное значение. Ввиду новых обстоятельств.

Ну, и с мясом, сваренным в молоке теперь все понятно. Запрет «не вари» касается объективного состояния того мяса и того молока: отвратительны они после того, как бесстыдно (свально?) варились вместе. А «Не ешь ничего отвратительного» — это отдельный запрет, касающийся только того конкретного еврея, который молоко с мясом свел вместе и довел до совместного кипения. Ему,этому еврею, персонально, это варево теперь определено в отвратительное. В его персональное фу.

Вот такие мы — евреи. Наши действия определяют реальный (даже если и субъективный) статус объективной реальности. Хотим — наделяем ее святостью, хотим — превращаем в отвратительное. Свобода выбора. Возвращающая нас к первым словам недельного раздела: «Смотри, я полагаю пред вами сегодня благословение и проклятие». Что же мы выберем? С учетом того, что Машиах приходит уже сегодня и времени на исправления (нанесение дополнительных увечий — иначе мы исправлять не умеем!) уже нет.

Как известно, когда придет Мащиах, все станет хорошо. И отвратительное исчезнет как класс. Особенно овсяная каша и морковный сок. Амен.


Вам может понравиться

Комментарии: